устная практика Эдгар Лоренс Доктороу Рэгтайм Doctorow Ragtime

Однажды в воскресенье после обеда новенький "фордик Т" медленно взобрался на холм и прошел мимо дома. Малыш, увидевший это с крыльца, ринулся вниз по ступеням и замер на тротуаре. Автомобилист озирался по сторонам, как бы ища определенный адрес; он завернул за угол, но вскоре вернулся. Подъехав поближе, он поставил мотор на холостой ход и поманил Малыша к себе рукой в шоферской перчатке. Это был негр! Его машина сияла. Начищенные части резали глаза. Стеклянный ветровик и брезентовый верх. "Я ищу молодую женщину из цветных, ее имя Сара, – сказал он. – По сведениям, она обосновалась в одном из этих домов". Малыш понял, что речь идет о женщине на чердаке. "Она здесь". Человек заглушил мотор, поставил машину на тормоз и спрыгнул вниз. Он поднялся по каменным ступеням, прошел под норвежскими кленами и, обойдя дом, приблизился к задней двери.
Когда вышла Мать, цветной человек оказался весьма почтительным, но в то же время было что то беспокоящее в его решительности и в том ощущении собственного значения, с каким он осведомился, нельзя ли видеть Сару. Мать не могла определить его возраст. Это был коренастый мужчина с полнокровным коричневым глянцевым лицом. Высокие скулы и большие темные глаза такой интенсивности, что, казалось, он смотрит насквозь. Аккуратные усики. Одет он был с претензией на достаток, что характерно для некоторой части цветного люда. Хорошо подогнанное черное пальто, полосатый костюм, черные ботинки с дырчатым узором. В руках он держал кепи цвета жженого угля и шоферские очки. Мать попросила его подождать и закрыла дверь. Поднялась на третий этаж. Сара не сидела, как обычно, у окна, но стояла в неуклюжей позе посреди комнаты, сжав перед собой руки и глядя на дверь. "Сара, – сказала Мать, – там тебя просят. – Девушка молчала. – Ты спустишься на кухню?" – "Нет, мэм, – мягко сказала она, глядя в пол. – Прогоните его, пожалуйста". Так много слов она еще ни разу не произнесла за все месяцы жизни в доме. Мать спустилась и нашла этого приятеля не за дверью, но внутри, на кухне, где в теплом углу возле плиты почивал в своей колясочке Сарин бэби. Это была плетеная коляска на колесах с выцветшей обивкой из голубого атласа и с плюшевым валиком. Ее собственный сын когда то спал в ней, а до него – Братец. Чернокожий стоял сейчас на коленях возле коляски и взирал на дитя. Мать вдруг почему то страшно разъярилась, как это он осмелился войти в дом без приглашения. "Сара не может вас видеть", – сказала она и распахнула дверь. Цветной бросил последний взгляд на ребенка, поднялся, поблагодарил и отбыл. Она стукнула дверью сильнее, чем следовало. Бэби проснулся и заплакал. Она вытащила его и стала успокаивать, удивляясь своей столь резкой реакции на визитера.
Таким было первое появление на авеню Кругозора цветного человека в автомобиле. Его звали Колхаус Уокер Младший. Начиная с этого воскресенья он появлялся каждую неделю, всегда стучался в заднюю дверь и удалялся без всяких возражений, когда Сара снова и снова отказывалась видеть его. Отец считал все это какой то досадной чепухой и предлагал отбить у негра охоту приезжать. "Возьму и позвоню в полицию", – сказал он. Мать положила ладонь на его руку. В одно из воскресений цветной господин оставил – надо же – букет желтых хризантем, которые в этом сезоне стоили немалых денежек. Перед тем как отнести цветы Саре, Мать остановилась у окна гостиной. На улице чернокожий сметал пыль со своей машины, протирал спицы, ветровое стекло и фары. Он глянул на окошко третьего этажа и поехал. Взгляд этот напомнил Матери семинаристов в Огайо, которые с тем же выражением на лице поджидали ее, когда ей было семнадцать. Она сказала отцу: "Ты знаешь, то, что мы видим, не что иное, как ухаживание, да причем в самом консервативном христианском духе". Отец ответил: "Да, конечно, если можно назвать ухаживанием то, что уже произвело на свет ребеночка". – "Я нахожу это замечание бестактным, – сказала Мать. – Было страдание, теперь раскаяние. Это просто грандиозно, и мне очень жаль, что ты этого не видишь".
Черная девушка ничего не говорила о своем визитере. Они понятия не имели, где она его встретила и как это случилось. Насколько они знали, у нее не было ни семьи, ни друзей в черной общине их города. Впрочем, кроме плотно осевших негров в городе был, конечно, и текучий элемент. Очевидно, она как раз была текучим элементом и приехала сюда из Нью Йорка, ища место служанки. Нынешняя ситуация чрезвычайно оживила Родительницу. Впервые с того ужасного дня, когда она нашла в клумбе негритенка, она увидела надежду на лучшее будущее для Сары. Она подумала о том, как Колхаус Уокер Мл. едет сюда из Гарлема, где он живет, и как тут же возвращается обратно, и решила, что в следующий раз пригласит его в гостиную на чашку чая. Родитель поинтересовался, уместно ли это. "Почему же нет, – сказала Мать, – он говорит и ведет себя как джентльмен. Я не вижу тут ничего зазорного. Когда мистер Рузвельт был в Белом доме, он обедал с Букером Ти Вашингтоном. Естественно, и мы можем пригласить к чаю Колхауса Уокера Младшего".
Вот так случилось, что в следующее воскресенье негр пил с ними чай. Отец заметил, что он отнюдь не страдал застенчивостью, сидя в гостиной с чашкой и блюдцем в руках. Напротив, он вел себя так, словно это была самая естественная вещь в мире. Никакого благоговения или сверхпочтительности. Любезность и корректность. Он рассказал им о себе. Он был профессиональным пианистом и сейчас осел более менее постоянно в Нью Йорке, получив гарантированную работу в хорошо известном ансамбле, который давал регулярные концерты в "Манхэттен казино" на углу 155 й и 8 й, "Джим Европа Клеф Клаб оркестр". "Для музыканта очень важно найти постоянное место, – сказал он, – не требующее разъездов. Я покончил с путешествиями, сказал он, – покончил с бродячей жизнью". Он сказал это весьма пылко, и Отец понял, что это предназначено для третьего этажа. Он пришел в раздражение. "Ну и что же вы играете? – спросил он резко. – Почему бы вам не сыграть для нас?" Чернокожий поставил чашку на поднос, встал, промокнул губы салфеткой, положил салфетку рядом с чашкой и пошел к пианино. Он сел на табуретку и тут же встал, чтобы подвинтить ее для своих ног. Потом он взял аккорд и повернулся к хозяевам. "Сильно расстроенное", – сказал он. Родитель чуть чуть покраснел "Вы правы, – сказала Мать, – мы ужасно небрежны". Музыкант вернулся к клавиатуре. "Уолл стрит рэг", – сказал он. – Сочинение составлено великим Скоттом Джаплином". Начал играть. Расстроенное или настроенное, "Эолин" никогда не издавало таких звуков. Маленькие чистые аккорды повисали в воздухе, как цветы. Мелодии складывались в букеты. Казалось, что жизнь просто немыслима за пределами, очерченными этой музыкой. Когда пьеса была окончена, Колхаус Уокер повернулся и увидел, что вся семья собралась – Мать, Отец, Малыш, Дед и Младший Брат Мамы, который в подтяжках прибежал сверху узнать, кто здесь играет. Из всех присутствующих он единственный знал рэгтайм. Он слышал это в период своей ночной жизни в Нью Йорке, но вот уж никогда не ожидал встретить снова в доме сестрицы.
Колхаус Уокер Мл. повернулся обратно к пианино и объявил: "Кленовый лист", сочинение великого Скотта Джаплина". Самый знаменитый из всех рэгов зазвенел в воздухе. Пианист прочно сидел за клавишами, его длинные темные пальцы с розовыми ногтями, казалось, без всякого усилия извлекают гроздья синкопированных аккордов и твердых октав. Полная жизни композиция, мощная музыка, поднимающая чувства и не увядающая ни на миг. Малыш воспринимал это как свет, притрагивающийся к разным местам в пространстве, собирающийся в сложные переплетения, пока вся комната не засверкала вдруг своею собственною сутью. Музыка заполняла лестницу и уходила на третий этаж, где сидела, сложив руки, немая и непреклонная Сара. Дверь у нее, правда, была открыта.
Пьеса завершилась. Все аплодировали. Мать представила мистера Уокера Деду и МБМ, последний пожал пианисту руку и сказал: "Я очень рад познакомиться с вами". Колхаус Уокер был весьма торжествен. Все стояли. Возникла пауза. Отец прочистил горло. Он не был особенно сведущ в музыке. Вкус его замирал на Кэрри Джейкобсе Бонде. Он думал, что негритянская музыка должна быть улыбчивой и подпрыгивающей. "А вы знаете "черномазые песенки"?" – спросил он. Он не собирался быть грубым – эти вещи так и назывались: "черномазые песенки". Пианист, однако, отрекся от них энергичным движением головы: "Черномазые песенки" сочиняются для уличных шоу. Их поют белые, выкрасившись в черный цвет". Возникла еще одна пауза. Пианист посмотрел на потолок. "Ну что ж, – сказал он, – очевидно, мисс Сара не в состоянии меня сейчас принять". Он резко повернулся и прошел через холл на кухню. Семейство последовало за ним. Он надел пальто и, не обращая ни на кого внимания, присел на корточки, чтобы посмотреть на спящего в коляске бэби. Через несколько мгновений он встал, сказал "всего хорошего" и вышел.